Аркадий Паранский. «Человек души» (беседа с художником Ашотом Асратяном)


С художником Ашотом Асратяном беседовал собственный корреспондент журнала “КЛАУЗУРА” Аркадий Паранский Асратян Ашот Эзрасович — Родился в 1947 году в Москве.
Окончил МГУ в 1971 году. Физик – доктор физических наук. В физике занимается вопросами элементарных частиц. Название его докторской диссертации звучит следующим образом:
« Исследование образования очарованных мезонов и тау-лептонов в нейтринных взаимодействиях». С 1995 года – Член Международной Федерации художников.
Живет и работает в Москве. *** Ашот Асратян – один из немногих живописцев, генетически связанных с традицией послевоенного абстрактного экспрессионизма. Причем в данном случае речь идет именно о развитиии живой экпрессионистской традиции, а не о постмодернистском эпигонстве или подражании таким мастерам, как Марк Ротко, Аршил Горький или Никола де Сталь.
Андрей Таль, художник. А.А. – Ашот Асратян
А.П. – Аркадий Паранский А.П.- О чём бы я хотел поговорить — о твоих чёрно-белых работах. Почему? Потому что, мне кажется, в отличие от цветных, они — индивидуальны. Во всяком случае, учитывая то, что я знаю, а я знаю, безусловно, очень мало, особенно из области «авангарда», аналогов я пока не нахожу. А.А.- На самом деле я отталкивался от многих вещей. Вернее, что значит отталкивался? Ты что-то такое видишь и понимаешь, что это столкнуло тебя, сдвинуло, т.е ты не имитируешь то, что увидел, а открывается новый взгляд. Кстати, это касается и живописи и, в частности той работы, что сейчас стоит на мольберте. Хоть ты и говоришь, что это — Ротко. Это — совсем не Ротко.


Светло фиолетовое через песчано-оранжевое. 2011. Картон. Масло. 94Х85см

А.П.- Я понимаю. Просто дело в том, что, когда я это увидел, «запахло» Ротко. Хотя его живопись и эстетически, и мировоззренчески для меня закрыта. А.А.- Это — невозможно, ну что ты говоришь… Ты посмотри… и откроется… А.П.- Не открывается. Не чувствую. Мне нужны человеческие переживания, душа… А.А.- Ты не понимаешь. Ротко — это переживания в чистом виде. Там — чистые эмоции. Они явились для меня шоком, когда я их увидел. А.П. – А для меня не шок. Он говорит на каком-то своём языке, который для меня пока непонятен, закрыт.
Его надо, если не понять, то почувствовать. Как и твои цветные работы, которые говорят на своём, закрытом для меня языке. Я его не понимаю. А чёрно-белые работы понимаю. Понимаю и чувствую.
Они мне говорят. Не очень понимаю, правда, что, но говорят. Я их чувствую, как собака. Чувствую, а сказать не могу… Объяснить не могу. А.А. – Но это — нормально. Абсолютно нормальное отношение к живописи. Её надо чувствовать. Если можно сказать или объяснить, зачем тогда писать? А.П.- Я думаю, что какие-то вещи всё-таки можно объяснить. Нельзя объяснить любовь. А почему нравится или нет, думаю, если поднатужиться, объяснить можно. Во всяком случае, пытаюсь. Хотя, как ты сам понимаешь, я – не критик и критикой не занимаюсь. А.А. – У Ротко были очень сложные отношения с критикой. Он как-то заявил, что критики — такие злобные, потому что они — художники-неудачники. Это – люди, которые научились владеть бессодержательным словоблудием. Ни один художник, как мне кажется, не понимает, если он — художник, что делает. Если понял, надо бросать. Ты способен что-то сделать только в том случае, если не понимаешь. А.П. – Я бы сказал, что это — весьма спорно. А.А. – Это — чистая правда! Ты почитай, что писали художники о своей работе. Почитай, что писал Сезанн. Когда он пишет, что надо всё расчленить на кубики, пирамидки и цилиндрики, а потом ты смотришь на его работы… а там нет никаких кубиков. А.П. – Нельзя то, что пишет художник, читать в лоб. А.А. – Его вообще нельзя читать… Истина изречённая, есть ложь. А.П. - Это — правда. А.А. – Это — чистая правда! А.П. – Но я об истине не сказал ни слова. Есть только моя попытка понять, только моя попытка… Однако, я хочу вернуться к твоим чёрно-белым работам. Какое было основание для них? С чего началось? А.А. – Ну какое основание? Я рисовал всю жизнь. А.П. – Вот у тебя на стене висит реалистический портрет. Какого года этот рисунок? А.А. – Это — ксилография Андрея Таля, который от цвета перешёл под моим влиянием к чёрно-белому, что для школы Вейсберга было невероятно, поскольку Вейсберг, будучи сильной личностью и, конечно, большим художником, оказывал чрезвычайное воздействие на своих многочисленных учеников. А.П. - Всё таки от Вейсберга и от Таля я хотел бы вернуться к тебе. Что было движущей силой, кто подтолкнул?


Пейзаж. 1978. Бумага. Гуашь. 27Х30см

А.А. - В первую очередь — Домье, потом китайцы…

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ