Владимир Аветисян. «Сарьян и хохлома»


От автора «Бывает, встретишь случайно человека, поговоришь с ним, и такое впечатление, будто знал его всю жизнь. Это впечатление исходит от лучезарных людей. В них – вся прелесть нашего бытия! Они не считают себя особенными, не требуют от нас почестей и внимания, а просто живут в согласии с собой и окружающим миром. Однако сам приход таких людей в этот мир делает его краше, добрее и мудрее, чем он был до них! Такие мысли посещают меня, когда я думаю о Сарьяне. Мои воспоминания о нем исполнены теплым ностальгическим чувством, и я отдаюсь им с любовью, каждый раз испытывая необыкновенный душевный подъем!» Эти строки я нашёл в дневниковых записях замечательного народного мастера, патриарха хохломской росписи, Фёдора Андреевича Бедина, 120-летний юбилей которого отметили совсем недавно ценители русского народного искусства. А в 2010 году исполнилось130 лет со дня рождения выдающегося армянского художника Мартироса Сарьяна. Не многие знают, что этих двух больших мастеров при жизни связывали доверительные теплые отношения, переросшие в искреннюю дружбу. В начале 60-ых годов, на одной из выставок народного искусства в Третьяковской галерее писатель Илья Эренбург, хорошо знавший Бедина ещё с довоенных времён, представил его Сарьяну как «русского самородка-солнцепоклонника!.. Потом художники переписывались, обменивались дружескими сувенирами. А когда встречались на выставках и съездах в Москве, не могли наговориться друг с другом! Сарьян искренне восхищался хохломской росписью, великим искусством народного умельца Бедина, а тот, в свою очередь, не уставал поражаться солнечным краскам Сарьяна. В процессе своих журналистских изысканий, работы с личным архивом Ф.А. Бедина, бесед со многими людьми, лично знавшими его, мне удалось восстановить утерянные записи и документы народного мастера, собрать в единое целое его воспоминания «о времени и о себе». Представляю несколько глав из биографической повести-лексикона «Гнездовье Жар-Птицы».
  1. 1. «Здравствуй, брат мой, Пайлун Федо!..»

С этого витиеватого обращения начиналось каждое его письмо ко мне. Он называл меня Пайлун Федо – Блистательный Федо, повторяя, что мы с ним как два сводных кровных брата, которые поклоняются одному Сонцу! САРЬЯН И ХОХЛОМА – мысленно ставлю рядом эти два слова, и мне кажется, от них идет тепло и сияние солнечного света! С первого раза, как только Сарьян увидел наши хохломские изделия на выставке в залах Третьяковки, он навсегда влюбился в хохломское искусство! Мечтательно глядя на травные узоры, сияющие мягким светом рукотворного хохломского золота, он с досадой сетовал на то, что не армяне придумали хохлому… – Черт возьми! – забавно ударял он себя руками по коленям. – Куда же смотрели наши глаза? Почему эта идея золотого фона не осенила головы армян? Ведь они на пять веков раньше русских приняли христианство, и они же ближе русских стояли к Византии, и уж наверняка держали в руках красильные технологии византийских мастеров иконописи и книжной миниатюры! Как же они прозевали это чистое солнечное сияние, которое можно встретить лишь в горах Армении?! – Уж не переживай ты так, Сергеич, – подыгрывал я ему, стараясь «утешить». – Ну, сам подумай: зачем армянам создавать себе искусственное сияние? Да вы и так купаетесь в теплоте и сиянии настоящего солнца!.. Это у нас на севере мало тепла и сияния, вот мы и выдумали свое солнце, чтобы в холодные зимние вечера душу согревать!.. Но он не переставал сокрушаться о том, что незадачливые армяне просто прозевали свое счастье! И со стороны казалось, что он вовсе не шутит, а именно переживает по-настоящему, и, пожалуй, даже ревнует… Однажды в доме художника Петра Петровича Кончаловского, где мы собрались вечерком на юбилей хозяина, были среди прочих гостей Мартирос Сарьян и Илья Эренбург. На столе стояла большая хохломская чаша, привезенная мною в дар хозяину к его юбилею, а в ней яркой ароматной горкой возвышались спелые яблоки, собранные Петром Петровичем в своем саду на даче. Когда с яблоками было покончено, гости переключили свое внимание на хохломскую чашу. Петр Петрович взял ее со стола и передал по кругу: «Вы только посмотрите на эту прелесть!»




Художники – среди них, кроме Сарьяна, присутствовали Павел Корин, Александр Герасимов и Дмитрий Налбандян – принялись оценивать роспись, восхищенно поглаживая золоченый бортик чаши и удивляясь необычайной легкости изделия при такой внушительной форме… Когда чаша, наконец, перешла к Сарьяну, он поднял ее на вытянутой руке и, покручивая на кончиках пальцев, задумчиво и с уже знакомой мне ноткой досады вернулся к своей идее фикс:
ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ